Место содержания арестованных граждан представляло собой две камеры. Камеры были отделены бетонной стеной друг от друга (женское и мужское отделения) и двойной решеткой через узкий проход от основного просторного холла.
  В камерах, уже было достаточно много, местного народа — тайцы, китайцы, и близкие их братья по разуму, строению и разрезу глаз. Все местные. В то время для меня они были все одинаковы, все похожи друг на друга как близнецы. Только потом, спустя какое-то время я стал их отличать. Уже мог отличить китайца от подданного королевства Таиланд, или корейца от лаосца. Восток, как говорится, дело тонкое.
  Первые шаги в камеру давались тяжело. Ноги еле волоклись, и с трудом переступали порог — границу обычной, нормальной жизни и жизни заключенного.
  Я вошел в камеру, стою, осматриваю подходивших ко мне туземцев. Всей толпой они стали подходить ко мне с разных сторон комнаты. Как тараканы сползаются на кусок сахара.
  Я подумал, что драки не избежать, и страх пробежал дрожью по всему телу. Слишком уж их много. Я приготовился к обороне, и дал себе слово, чтобы сейчас не случилось, буду отстаивать свое положение и драться до последнего.
  Один паренек привлек мое внимание, это был небольшого роста таец, худощавый, лысый и весь разукрашенный зелеными и бледно-красными татуировками, как показывают в кино про японских гангстеров — якудза. Другой – здоровый китаец с наколотым на груди хищным зверем с замахивающейся с острыми когтями лапой. Это был тигр. Арестанты окружили меня с трех сторон. Ни уходить, ни бежать было некуда, за спиной закрытая решетка двери. С непонятными выражениями лиц, окружившие меня зэки смотрели страшными черными глазами.
  Не помню кто, но кто-то из них первым заговорил со мной на тайском языке. Я не понимал, что от меня хотели, не понимал, что они говорили. Через какое-то мгновение, я понял, что окружившие меня люди настроены дружелюбно. Кто-то заговорил со мной с милой улыбкой на лице, и я расслабился. Все страхи, и ожидания драки прошли как-то сами собой. На счастье, они оказались добродушными существами, или хотели такими казаться. Все хотели со мной познакомиться, тянули свои желтые руки, улыбались, пытались заговорить. Как люди востока отличаются от западных.… Тогда я не понимал ни одного сказанного ими слова. Только позже научился понимать, и сам немного говорил на почти уже родном мне языке. Но тогда нет, и не понимал, что от меня хотят. Нашлись умельцы, которые как-то могли изъясняться на ломанном английском. Что-то спрашивали, я отвечал. Китайца с наколкой так и звали – Тигр (Tiger), это была его кличка. Позже мы с ним подружились.
  Поговорив с местными арестантами, я увидел свободное место у стены, прошел вглубь камеры и сел. Сидел долго и думал, чем же это все может обернуться для нас. Самое страшное и жестокое чувство, которое меня тогда одолевало и мучило – это чувство «несвободы». Странное и незнакомое мне тогда чувство, и очень сложно его описать. Вдруг понимаешь, что нет ничего приятней и желанней воли, свободы. Под арестом же остается только думать о воле, и мечтать о ней же. Никакой свободы действий, не можешь пойти куда хочешь, не можешь делать, что хочешь и, конечно, неизвестность, неизвестность…, что же дальше?
  Достаточно долго я просидел в своих мыслях, уже прошел день, второй, третий. Потерялся счет времени, счет дней. Я уже не помнил, сколько мы здесь. Вечером ложился спать, утром просыпался. Хотя уже и не понимал, что было днем, а что вечером, день с ночью перепутались. Яркий свет ламп все время бил по глазам. Только задрав голову к потолку и посмотрев в маленькое окошко через решетку, можно было увидеть улицу, небо, и понять хотя бы приблизительное время суток. Но не более того. Светло – значит день, темно – значит ночь, или поздний вечер. Времени все равно не замечалось.
  В эти дни, проведенные в КПЗ, я не мог уснуть. Мысли в голове не давали мне этого сделать. А если и удавалось на какое-то время прикрыть глаза и отключиться от головной боли, то просыпался от кошмарных снов. Во сне я видел все ту же камеру и застегнутые на запястьях наручники. Открывал глаза – и опять решетки на окнах. Просыпался, и опять сидел у своей «родной» стены и смотрел на окружающих, которых начинал уже ненавидеть. Они смеялись, веселились, разговаривали между собой. Иногда подходили ко мне о чем-то спрашивали, я что-то отвечал, иногда по-русски просто посылал, все равно ничего не понимают. И опять сидел один в своих мыслях. Иногда через стену переговаривался со своей женой Людмилой, которая была в числе тех пятерых, с которыми нас арестовали. Так уходило время, безвозвратно.
  Через несколько дней, три или четыре, уже не помню, я присоединился к игре, в которую играли мои соседи по камере, это была игра «башня». Кубики собирали из ободранного и потрепанного временем и арестантами паркета, который был настелен на полу камеры. Когда слышали шаги охраны, приходилось быстро разбирать и закладывать паркет обратно. Так коротал время еще несколько дней.
  На ночь, в зал камер приходил офицер, раскладывал кровать-раскладушку, стелил постель, и ложился спать. Как выяснилось, так он исполнял наказание за какие-то проступки на службе. По настроению, офицер кидал нам через решетки сигареты. Редко, всего пару сигарет за несколько дней. Удавалось сделать лишь несколько затяжек, раскуривая по одной сигарете на всех, но это чувство было незабываемым.

  Неожиданно нас всех шестерых вызвали, вывели из камер, мне надели наручники. С недоумением, мы пошли в сопровождении офицера в главный зал участка. Огромная просторная комната с перегородками рабочих мест офицеров, и закрытыми дверями нескольких комнат, для руководящего состава.
  Войдя в зал, мы увидели родные лица. Это были родственники, прилетевшие из Москвы. Как радостно было увидеть их после всего, что произошло с нами. И, с улыбкой, и в тоже время со слезами на глазах кинулись им на встречу.
  Как выяснилось, Тепа связалась с родственниками и сообщила им, где мы. Офицеры разрешили нам покурить, угостили сигаретами. Наконец-то, первая нормальная полная сигарета, на одного, за столько дней. Трясущимися от переживания руками с защелкнутым железом на запястьях, я с трудом поднимал сигарету, что бы сделать затяжку. Медленно затягиваюсь, но так сильно, что половину сигареты скуриваю сразу. Глотаю дым и как будто чувствую, как он проникает внутрь моего изголодавшегося желудка. Потом еще и еще, стало легче, стресс понемногу стал рассеиваться, появилась пьяная от сигарет и приятная расслабленность. Дым уже окутал мое сознание, растворяясь по организму и впитываясь во все его части. Голова закружилась и ноги стали словно, как не мои, как будто ватные, еле удерживаясь, я сползаю спиной по стене и принимаю позу по-настоящему изможденного узника. Закрываю глаза, и тупая улыбка расплывается на моем лице. Сидя на корточках, я смотрю на происходящее вокруг, и уже мой пьяный от сигарет мозг отказывается воспринимать страшную действительность. Но такое состояние, как правило, длится не так долго, как того бы хотелось. Через какие-то секунды или минуты сознание возвращается и снова охватывает ужас.
  При разговоре с родными и переводчиком, мы понимали, что дело обстоит намного серьезней, чем мы могли себе представить. И просто так нас, конечно же, не освободят и не дадут возможность покинуть страну. В скором времени нас должны переправить в местную тюрьму для заключения, на срок разбирательства в суде. Это если повезет. Но скорее всего нам придется задержаться здесь и после разбирательства. То есть, другими словами, нам светит срок. От пяти до двадцати лет заключения в местных лагерях. Нас переправят в тюрьму в ближайшее время, по отдельности: к концу недели несколько человек, остальных на следующей неделе.
  В тюрьму! — это звучало как приговор, приговор свободной жизни, приговор личной свободы.

  Тюрьма – исправительное учреждение, место, где люди содержатся в заключении и, как правило, лишены целого ряда личных свобод. Тюрьмы обычно являются частью системы уголовного правосудия, а лишение свободы путем заключения в тюрьме – это юридическое наказание, которое может быть наложено государством за совершение преступления. Тюрьмой также часто называют учреждение, где подозреваемые и обвиняемые в совершении преступлений содержаться под стражей до суда. В большинстве случаев в разговорной речи под тюрьмой понимается любое учреждение для исполнения уголовных наказаний или для предварительного заключения, это может быть — исправительная колония, следственный изолятор (СИЗО), изолятор временного содержания и др.




  Родственники обратились в российское консульство с просьбой оказания помощи и поддержки граждан Российской Федерации попавших в беду на территории чужого государства. Консулом тогда был некий В.В. По слухам — та еще редкая сволочь.
  Когда наши родственники пошли к нему на прием, со слезами на глазах и с просьбой о помощи, тот лишь сухо ответил, что вряд ли сможет чем-то помочь. Что у него дел и так в невпроворот, и чуть ли не каждый день приходится ему, бедному, трупы туристов в Россию отправлять.
  «Трупы, трупы…». После этих слов у одной из наших близких родственниц (здесь позволю себе не называть имени) началась паника, и как следствие психическое расстройство. Разговор о трупах она подсознательно приняла к нам. Из тюрьмы, мы живыми не выйдем. Позже окончательно снесло голову, и по прилету в Россию она оказалась в «дурке», в психиатрической больнице. Забрали прямо с трапа самолета.
  Как потом рассказывали близкие супруги, все началось после визита в консульство, и продолжалось до вылета и, конечно в самолете. В самолете была уже последняя стадия, после чего и пришлось обратиться к мерам изоляции и лечения. Всю дорогу ей казалось, что за ней следят. Стюарды, и пассажиры специально подставлены на рейс, и везде понатыканы «прослушки». Весь перелет, да уже и в Москве она пребывала в паническом состоянии (спустя какое-то время, разумеется, все образумилось, и она пришла в себя).

  После переговоров с Тепой и нашим адвокатом, мы просидели еще какое-то время в камере полицейского участка, не имея предположений, когда же все-таки нас переправят в тюрьму. Сказали скоро, но когда…, и что там — в тюрьме, как там, что там ждет нас. Этого никто не знал, и этого мы боялись.
  Я слышал раньше, что тайские тюрьмы очень жестокие и страшные. И любой зэк боится Бангкванга (Бангкванг – самая знаменитая тайская тюрьма).
  Но все познается в сравнении. Если есть с чем сравнивать. Человек привыкает к любому месту. И всегда кажется, что где-то, возможно еще и хуже чем здесь. Или кому-то, возможно, хуже, чем мне.
  Помню, как после пересылки в тюрьму, я разговаривал с африканским парнем Френки, и он рассказывал мне про своего друга, который сидел в турецкой тюрьме. Вот там было, как мне показалось тогда, действительно страшно и жестоко. И я подумал, что нет хуже турецких тюрем.
  По его рассказу, над турецкими зэками постоянно издевается охрана. «Вертухаи» жестоко избивают заключенных, и при этом, после издевательств над зэками, не оказывают необходимой медицинской помощи. В качестве наказания загоняют в камеры с холодной, ледяной водой по колена или по пояс, на несколько суток. Это своего рода «карцер». Параши, то ли не работают, то ли в каких-то камерах их нет вообще. Зэки ходят в туалет в пластиковые бутылки и в полиэтиленовые пакеты.
  Френки много чего рассказывал о своем дружке проведшего срок в турецких тюрьмах, но все же не упомнишь. Помню только, что достаточно страшная была история. И я благодарил Бога, что попал не в турецкий лагерь. А ведь мог…, когда мы переправляли свой груз через Стамбул.
  По всему миру много тюрем со своими историями и порядками. И ни как не понять, где лучше или хуже, если не испробовать, и не прочувствовать на себе. А стоит ли в этом разбираться? Стоит ли это понимать?
  Могу твердо сказать: «В тюрьме — плохо».
  А что плохого? — На этот вопрос ответить уже сложнее. Начинаешь задумываться и вспоминать все «плохое», все минусы, все свои переживания за стенами с колючкой, да за решетками поделенных между зэками клеток. И не можешь сформулировать конкретную фразу, которая действительно повергнет собеседника в ужас. Да просто, само, ощущение лишенной свободы — лично меня, уже только это приводит в состояние ужаса. И мне до сих пор, по прошествии долгих лет, ночами снятся клетки и кандалы, прикованные к ногам. И я просыпаюсь в холодном поту от тех своих ощущений.
  В разговорах, мне почему-то часто задают вопрос: «А где лучше сидеть? в Тайланде или у нас?».
  «Да не знаю я, где лучше. Везде — плохо. Я знаю только про Таиланд, у нас, к счастью, не сидел».
  Но иногда, все же хочется сравнить.
  После своего возвращения из бангкокской тюрьмы в Москву, я взахлёб читал Солженицына, и мог себе представить жизнь заключенных в советских лагерях. В чем-то похожие порядки были и в Бангкоке. Но только лишь малая часть его рассказов мне была знакома и понятна. И я думал, как мне повезло, что я был не там, и не в то время. После историй рассказанных Солженицыным, Клонг Прем кажется раем. Время, тюремные традиции, местные законы, примененные в том или ином государстве по отношению к зэкам, и конечно же – власть, человек, который находится у власти. Все это влияет на отношение к зэкам.
  Поэтому — все в сравнении. И, что бы действительно понять «что такое хорошо и, что такое плохо», надо прочувствовать это только на своей шкуре.

  Но все по порядку, вернусь к полистейшену. Как-то пришел полицейский, открыл дверь решетки нашей камеры, позвал меня, и одну из наших женщин, это была Света.
  «На выход, с вещами».
  Страшное чувство подкатило к горлу: «куда, зачем? С вещами… на выход».
  Мы, конечно, понимали куда – в тюрьму. Но в глубине души, не хотелось в это верить. Надели наручники, я успел сказать свой жене Люде «пока», и нас увели. Как оказалось, это было, спустя неделю с небольшим, нашего заключения в КПЗ. Всего неделю, а такое ощущение, что прошел уже целый месяц, или больше. Время тянулось как никогда.
  Вместе с нами, из полистейшена забрали еще нескольких тайцев из моей камеры. Позже я их видел в своей тюрьме, они сидели в других блоках. Иногда встречались при перевозках в суды и выходах на свидания. Татуированный с головы до ног таец, похожий на Якудза, попал в мой блок.
  После моего перевода, в камерах участка, еще оставались наши. До следующей пересылки. Люда, Оксана, Наталья и Люба.

  Вывели в наручниках на улицу. При выходе мы попали на площадь полицейского участка. Здесь нас уже ждал «воронок» с гостеприимно распахнутой дверью, и стоявшие рядом автоматчики с улыбкой на лице. Посадили в кузов, и повезли в неизвестном направлении.
  Автоперевозчик заключенных — черный грузовичок с надписью «Police» и закрытым вагоном, с решеткой вместо окна, где-то под потолком. Внутри лавки по периметру, отделенные решеткой для ЗК, и небольшое помещение для охраны. Два охранника: один с винтовкой типа дробовик, другой с автоматом. Сели, поехали. Охрана оказалась довольно добра к нам, арестованным гражданам, ступившим на неверную дорожку ведущую в тюрьму. Смеются, шутят, угощают нас сигаретами, дают прикурить через решетку. В воронке было несколько человек, женщины и мужчины все вперемежку.

  Воронок (он же — «ворон», «черный ворон», «черный воронок», «черная Маруся») – русское жаргонное слово, автомобиль черного цвета для перевозки арестованных, заключенных. Он же Автозак (автомобиль для перевозки заключенных) – специальный автомобиль на базе грузового автомобиля или автобуса, оборудованный для перевозки осужденных в условиях, исключающих нарушение установленного режима содержания, в том числе совершения побега. Основным оборудованием автозака является цельнометаллический кузов типа «фургон», разделенный на несколько отсеков. Помещение для караула и общая камера для спецконтингента, т.е. ЗК. Понятие «воронок» появилось от словосочетания «черный ворон», в переносном выражении — вестник беды.
  В России, в ранние советские времена, в качестве автозака, часто применялись грузовики-фургоны замаскированные под обычные автомобили, на которых было написано — «Хлеб». Этот маскарад применялся для отвлечения русских граждан, и без того напуганных частыми арестами. Такие грузовики, мы теперь видим на улицах наших городов, и в которых теперь действительно перевозят хлебобулочные изделия. Хотя, кто знает…
  Сейчас в России поменяли окрас автозака. Сменили черный цвет на непримечательный серый, с синей продольной полосой по всему фургону. На полосе гордо красуется белой краской слово — «милиция». Одно небольшое зарешеченное окошко в двери вагона, на уровне места конвоиров. Я часто вижу такие воронки, когда утром еду на работу. И в эти моменты невольно вспоминаю тайские автозаки и бангкокские переулки с вольными людьми, которых наблюдал из-за решетки воронка.




ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>