Я познакомился еще с несколькими местными тайцами и иностранцами из разных стран Востока и Африки, так и коротал медленно тянущееся время, в разговорах и общении с ними. Плохо понимая друг друга, из-за языкового барьера, мы все-таки каким-то образом общались, и привыкали друг к другу.

  По сути, хоть я и отличался как-то от своих сокамерников и сотюремщиков, в основном внешностью — светлой кожей и светлыми волосами, но все-таки, я был таким же, как и все. Как все зэки.
  Зэки – это не просто люди, которые ожидают приговора или окончания срока. Зэки – это своего рода отдельная, своеобразная раса. Определенная народность, племя, со своими уставами, правилами, конституцией, законами. Кажется, что в тюрьме, зэки составляют одну большую серую массу. И, что мы совсем не отличаемся друг от друга. В заключении все обезличены, у всех одинаковая стрижка, одинаковая одежда, та, которая продается в тюремном магазине, и которую выдают на свиданки и на суды. У всех, почти, цепи на ногах. Духовное выражение искажено, измучено ожиданием сроков и их окончанием, грязью и безжалостно палящим солнцем.
  Но это, всего лишь, ощущение первого взгляда, всего лишь внешний вид. Когда общаешься с измученным арестантом и узнаёшь хотя бы какими-то отрывками его до тюремную жизнь, его биографию, его судьбу, то понимаешь, как все-таки все мы отличаемся друг от друга.
  Я пытался смотреть сквозь видимую пелену, наложенную на заключенного ожиданием срока. И, что бы увидеть его внутренний мир, что бы найти свет его души, надо понять зэка, понять его сущность изнутри. А кто же может понять заключенного кроме такого же, как он сам? Да ни кто. Вольные люди не понимают, или не до конца понимают состояние души заключенного или бывшего в заключении. Вольные люди, не видевшие заборов с колючей проволокой и не глядевшие на ночное небо сквозь решетчатые, под потолком, маленькие окошки, не могут понять измученного пересылками арестанта.
  Мне интересно было общаться и слушать разные, совершенно не похожие друг на друга истории жизни арестантов и истории попадания их за решетку. И зэки, когда они видят искренность в заинтересованности собеседника о своей судьбе, относятся к нему с уважением. В общении, я находил себе друзей, и завоевывал их уважение.

  Вечером, около 16:00 часов, начиналось приготовление к подъему на верх, в камеры. Вечерняя помывка — все, что оставалось до конца дня. И опять, тесная камера, пропитанная запахом пота и звоном цепей, который стоит в ушах целый день, целые сутки.
  Как же достал этот постоянный звон металла, и днем и ночью, не укрыться от него ни на минуту. Ноги сдавливают замки цепей, уже чувствуешь, как железные кольца прирастают к лодыжкам, натирают и впиваются в кожу.
  Цепи могли снять только по прошествии какого-то срока, или по ходатайству адвоката. Но снимают не всем. Заключенным с большим сроком или осужденным к смертной казни, оставляют до конца. До конца жизни.
  Мне должны были снять через месяц (обещали, да и ребятам нашим сняли примерно через такой же срок), но сняли только при пересылке в центральный комплекс Клонг Прем, спустя четыре с лишним месяца. Ходатайства ни от адвоката, ни от консула не принимали. Я специально царапал и резал ноги в местах сжатия колец, нарочно не чистил цепи, чтобы вызвать заражение, они ржавели. Так они уже были мне противны. Хотелось снять их любой ценой. Несколько недель я ходил с пораненными, отекшими и разодранными ногами. Но ничего не помогало, как назло, заражение не шло.
  Адвокат, при свиданке, все время обещал и подбадривал меня, говорил, что на днях должны рассмотреть заявление и снять. Но время шло, цепи ржавели, ноги уже были натерты и изранены, но никто не приходил ко мне, не вызывал меня, что бы снять их.
  Через какое-то время, когда уже надоели все обещания, и надежды покинули, я все-таки начал их чистить. Все равно не снимают, так хоть здоровье свое поберегу, да и приятней ходить с чистыми цепями, а не с ржавыми железками на ногах. За сигареты нанял бедного тайца, он помог мне их очистить. После чистки, они блестели как у кота его достоинства. И каждый день я старался поддерживать этот блеск. Но на ногах остались раны, и много понадобилось времени, что бы они затянулись. Даже по освобождении, уже в Москве, еще несколько месяцев, шрамы от цепей были напоминанием о Бамбате.

  Через некоторое время, как нас посадили в тюрьму, поменяли российского консула в Таиланде. Вместо В.В. временно поставили на этот пост бывшего КГБ-эшника – Владимира Пронина. Его направили к нам на помощь. Это был настоящий человек, не боявшийся трудностей в своей работе. Он помогал нам всеми силами и стараниями. Часто нас навещал в тюрьме, всячески подбадривал. Чаще, конечно, навещал наших женщин, ко мне приходил всего пару раз. Общался с нашим адвокатом. Никогда не бросал в трудные для нас минуты. В общем, делал все возможное и невозможное, что бы скорее вытащить нас из тюрьмы. Присутствовал на всех судах. И после нашего освобождения, уже в Москве, мы продолжали с ним встречаться. Позже его назначили консулом в Таиланде на постоянную службу. В.В. убрали оттуда совсем. С огромным уважением я пишу о Пронине, и с огромной благодарностью за его помощь.

  В камерах, всё одно и то же, изо дня в день, из ночи в ночь. Так как, поначалу меня поселили с Немировым, было как-то веселей, и проще сидеть наверху. Но офицеры сказали, что русских в одной камере держать нельзя, и, что в ближайшее время нас расселят. И здесь дискриминация русского народа. Или боятся за своих тайцев? Так, на третьи сутки меня перевели в другой отряд, и я оказался в камере № 9, где и провел все четыре месяца заключения в Бамбате.
  Через несколько дней, когда мы были внизу на улице и ходили кругами по дэну, к нам привели молодого европейца. Он оказался русским. Это был Рома Коваленко. И он тоже попался за таблетки, бывший бизнес-конкурент из Москвы. Неплохо знал тайский язык, и имел влиятельных местных знакомых, через которых вскоре и вышел на свободу под залог. По слухам, как раз его тайские друзья и подставили нашу группу в аэропорту Бангкока. Убирали конкурентов. Рома провел в Бамбате около двух недель. Повезло. В прошлом, бывший наркоман, сидел на героине и лечился в Москве. С его появлением стало как-то веселее, мы с ним быстро подружились, и почти все время проводили вместе. И когда Немиров с Беловым перевелись, мы оставались вдвоем. Но вскоре и он ушел. И вот, я — единственный белый в дэне, да и практически во всем Бамбате.
  По освобождению и возвращению в Москву, я пытался связаться с Ромой, но наткнулся по телефону на его отца, и услышал в трубке протест по нашему общению. «Забудь про Романа, и больше не звони и не ищи его» — это были слова его отца. Больше я ему не звонил. Но спустя некоторое время он сам объявился и предложил встретиться. Но больше я его не видел и не слышал. Так наше общение закончилось.
  А здесь, в Бамбате, после его ухода у меня появились новые знакомые, из местных. Я часто общался с филиппинцем, которого арестовали с кокаином. Уже не помню его имени. С корейцем Джоном, арестованным за сумасшедшие таблетки «я-бы». Настоящего его имени тоже не запомнил. Джон — это типа псевдонима. С молодым африканским парнем Френки из Южной Африки. Френки, как и большинство негров, был кокаинщиком. В основном, негры в тайских тюрьмах сидят за кокаин, и реже за героин.
  Негров в тайских тюрьмах около двадцати-тридцати процентов всех з/к. Достаточно много по отношению к местным.
  Позже, перевели в наш дэн, уже знакомого мне Тигра, китайца из полистейшена, с ним мы тоже подружились и друг другу помогали в дальнейшем. И после моей пересылки в центральный Клонг Прем, он опять же, попал в мой блок. Совпадение. Из камер полицейского участка в разные сроки мы вместе проходили пересылки, и оказывались в одних и тех же тюрьмах и блоках.




  Мой, 4-й дэн Бамбата – около двадцати пяти – тридцати соток асфальтобетонной территории, с маленькими островками зеленой травки по краю высокого из металлической сетки забора с колючей проволокой на верхушке. Две высокие, метров по двадцать в высоту, толстые пальмы как будто с бетонными стволами, как столбы, с опахалами зеленых листьев на самом верху, укрывающих своей тенью офицерскую палатку от палящего солнца. В углу дэна живой уголок, за низким отдельным забором с колючкой. Небольшой искусственный, обложенный камнями прудик с декоративными рыбками, и несколькими кустами низких растений. Это был, как бы совсем отдельный островок, отделенный колючкой от обычной лагерной жизни. Даже рыбок отделили от арестантов, чтобы не расслаблялись, и все время чувствовали себя невольниками даже по отношению к маленьким существам. Но я все равно, перелезал через этот заборчик и сидел у пруда. Никто вроде бы не запрещал этого делать, вывесок на заборе типа «не влезай, убьет» не было. В тюрьме я придерживался принципа — что не запрещено, то разрешено. И это было для меня еще одним интересным развлечением. Я любил сидеть здесь, в этом месте, так не похожем на весь Бамбат, думать о чем-то отдаленном от тюрьмы, мечтать или просто смотреть на плавающих рыб. Здесь же я писал свои письма и читал книги, передаваемые мне с воли.
  И только стоило отвлечься, оглянуться назад и, видишь все тот же ненавистный, грязный Бамбат. Все те же уродливые желтые и черные лица злобных заключенных. Постоянный звон цепей, кишащих как тараканы зэков снующих взад-вперед.
  По центру находился двухэтажный корпус камер. Первый этаж — открытый посередине и с углубленным бетонным полом (он был ниже земли примерно на полметра) с квадратными колоннами служившими опорой для второго этажа. С одной стороны — закрытое помещение офицерской комнаты отдыха. За ней, так называемая фабрика по огранке камней. Напротив комнаты охранки – закрытая за бетонными стенами лестница для подъема на второй этаж. В низу, под вторым этажом камер, происходила основная тусовка зэков. Заключенные занимали места на столах и лавках, служившие для обедов. Рядом со зданием, по длинному краю блока находился санузел. Санузел представлял собой ряд открытых кабинок с низкими стенками между узкими толчками, и мелкими бетонными корытцами с водой и плошками для смыва. Заключенные всегда на глазах у офицеров, даже в туалете, от них не спрятаться. Две закрытые кабины только для офицерского состава. Рядом с толчками корыта для помывки, и бельевой блок.
  В другом конце забора стоят два больших, металлических резервуара с условно питьевой водой, которые видимо, не чистились с момента основания этой тайской тюрьмы. Но иногда приходилось пить и такую воду, жажда сильней предрассудков.
  В особо жаркие дни вода в дефиците. Иногда мы заказывали лед из магазина, вместо воды, засыпали им ведро-термос, купленное опять же через тюремный магазин. Лед медленно таял, и тем самым мы получали холодную воду. До конца дня хватало. Магазинный лед продавался в фасованных пакетах мелкими кубиками. А тюремный в больших брикетах, напоминающих своей формой слитки золота. Только размером в несколько раз больше. Формовой тюремный лед был по два-три килограмма в одном брикете. Рабочие привозили его на деревянной повозке. На день едва хватало три куска. Спасаясь от жары и жажды, приходилось колоть куски льда и просто грызть их. А из какой воды замораживали эти брикеты, было уже не важно. Об этом просто и не думали. Этими же кусками обтирались, тем самым охлаждая свое тело на короткий промежуток времени. Перед заходом в камеры обсыпали все тело порошком талька. Тальк холодил тело и не пропускал жар. Было смешно смотреть на негров обсыпанных белым порошком.
  Были дни, когда не было ни льда, ни воды, просто не приносили. Отключали и техническую воду на несколько дней, которой мы мылись. И в установленных резервуарах она быстро заканчивалась. И при пятидесятиградусной жаре и палящем солнце, истекающие грязным потом, мы не могли ни помыться, ни хотя бы просто ополоснуться водой. Иногда все же удавалось достать (купить) немного воды, максимум ведро. Одного ведра едва хватало нормально ополоснуться перед подъемом наверх.
  А было и совсем наоборот – сезон дождей. Воды было столько, что некуда было ступить, чтобы ни попасть ногой в глубокую лужу. Проливные дожди шли больше двух недель, территорию затапливало. Местами были низины, и их сильно заливало, особенно низкий первый этаж. Ходили по пояс в мутной дождевой воде, в которой плавали огромные тараканы и дождевые черви, выбитые дождем из своих укрытий под асфальтом. Спасение было только после четырех часов дня наверху, там хотя бы было немного суше. Немного, потому что дождь все равно попадал в камеры через решетки оконных проемов.
  Но наверху была и другая проблема — давила духота. От духоты еле спасали редкие вентиляторы, прикрепленные к потолку, разгоняющие своими лопастями провонявший воздух камер, гнилью больных заключенных. Зэки и здоровые и больные сидели все вместе, в одних камерах. Доходяг гниющих изнутри и снаружи не всегда переправляли в лазареты больничных палат, в тюремный госпиталь. Не было мест, и оставляли бедняг в общих камерах. Ни все ли равно где загибаться и подыхать, в больничке или в камере?

  Единственной радостью, и хоть каким-то разнообразием, при постоянно одинаковом провождении времени заключения, были выезды в суд и выходы на свиданку.
  По местному радио объявляли имена, приказ собраться у домика охраны. Я ждал объявлений с нетерпением. Вызвали, значит, кто-то пришел, значит свиданка, ура, дождался. С радостью бегу, надеваю выходную форму — плотную голубую рубаху с номером на груди и спине, и какой-то надписью на тайском языке. Жарко, пот течет по телу и пропитывает одежду, но ради выхода из дэна и встречи с родственниками можно потерпеть.
  Перед выходом – шмон. Сигареты, спички, зажигалки, записки, всё из карманов, ничего брать нельзя, не положено. Позже, я все-таки стал проносить с собой сигареты, зажимал в ладони, офицеры не замечали. Главное выйти из корпуса, а там уже всем по фигу, что у тебя с собой.
  Иду по коридору дэнов и спокойно курю. Тайцы завидовали, их шмонали тщательней. Пришли в переговорную комнату — длинный и узкий коридор, отделенный от посетителей толстой решеткой с двумя слоями металлической сетки. По команде, зэки занимают места у решетки, прижавшись, вплотную друг к другу плечами. Ждем.
  Вдалеке видно, как начинают заходить вольные, пришедшие с улицы люди. Ищешь глазами своих. Люди проходят, смотрят на тебя удивленными глазами. Диковина – европеец, да еще и со светлыми волосами. Заостряют внимание, всматриваются, всем интересно посмотреть на белого заключенного (Чувствуешь себя какой-то обезьянкой в зоопарке). Так и хочется всем им что-нибудь показать, да послать куда подальше. Но за спиной офицеры с палками. Побьют. Вокруг сильный шум, кто-то рядом громко кричит, увидел своего знакомого или родственника, те кричат в ответ.
  Где же мои? Кто ко мне пришел? Увидел, вот они идут, ищут меня. Я кричу: «Я здесь, вот я». Встретились, но нормально поговорить невозможно, очень шумно, приходиться кричать, вокруг все орут, ничего не слышно.
  Свиданка длиться всего лишь десять минут. Вот, уже время подходит к концу. «Ну, дайте еще немного поговорить!». Еще не все рассказали про детей, про жену, про родных. Как они там, без меня, что делают? Нет, все кончено, свидание окончилось. Офицеры кричат, уводят зэков от решетки. Иногда охрана дает еще немного времени, пока все разойдутся, можно выйти последним, и за это время еще успеть сказать несколько слов.
  Ну все, уже все разошлись, надо идти. Говорю молодому офицеру: «Спасибо друг», уже могу сказать по-тайски, он улыбается в ответ. Идем на выход, а точнее на вход. Опять в родной тюремный свод заборов и решеток, в четвертый дэн. Настроение еще хуже, чем было до свиданки, жаль мало времени. На свиданку – с радостью, а обратно возвращаться тяжело. Иду и думаю, скорее бы туда, на волю, на свободу, как хочется увидеть своего ребенка. Скорей бы, скорей.
  Другая развлекаловка – поездка в суд. Про эту поездку мы узнаем заранее. О ней говорят вечером, перед заходом в камеры. Утром готовимся, собираемся, получаем форму. После получения формы вызывают по радио, собирают всех уезжающих в суд. Зэки строятся, надевают форму и снимают тапки. Обшмонали перед выходом. Ну да как же без этого, уже привычное дело. Строем повели на общие сборы. Сборы всегда проходили в больничном дэне (корпус тюремного бамбатского госпиталя).
  Пришли в госпиталь, посадили жопой на горячий асфальт, стоять нельзя, только сидеть. Уже с самого утра палящее солнце и асфальт нагрелся как сковорода. Раскаленный асфальт жжет ступни. Хорошо, если удастся встать где-нибудь в тени высокой пальмы.
  Ждем, пока соберутся остальные, из других корпусов. Тайцы все сидят на карачках, на согнутых ногах. Когда так долго сидишь, ноги затекают и болят, потом невозможно их разогнуть. Но тайцы, привыкшие к таким позам. Ожидание длилось всегда долго, около часа, а то и больше. На ногах в полный рост, стоять не разрешалось. Только сидеть. Я, назло офицерам, в качестве протеста, и что бы ни сливаться с местными (хотя меня и так сложно было спутать с ними, уж слишком я отличался от желтых и негров), вставал на ноги. И стоял, пока не получал от офицера дубинкой в живот. Через какое-то время офицер отходит в другой конец, я опять встаю.
  Проходит час или больше. Наконец-то, все в сборе. Построились по одному. Офицеры произносят вступительную речь, дают напутствие перед дорогой. Каждый раз рассказывают лекцию о поведении этапируемых, рассказывают как себя вести при переходах и в автозаке, и чего нельзя делать. А нельзя ничего, только по команде идти, по команде сидеть, по команде стоять.




ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>