Письма, приходившие мне с воли и из женского блока, помогали забываться на какое-то время. Я всегда, каждый день, с нетерпением ждал новых вестей, хоть маленького клочка написанного супругой или родными из Москвы.
  Всякий раз, когда приносили письма, я подходил к офицерскому домику, и спрашивал: «есть ли что-нибудь для меня?», и с разочарованием уходил, опять, в тесные «просторы» блока. Письма редко приходили, а если и приходили, то с опозданием в три-четыре недели, долго держали на проверках. Но каким счастьем для меня был ответ офицера: «есть письмо». Я, скорее брал его, это, уже потрепанное многочисленными проверками письмо в разодранном конверте, и шел в свой «живой уголок», садился на борт прудика, и читал, взахлеб, перечитывая каждую строчку по несколько раз снова и снова, продлевая удовольствие. После прочтения аккуратно складывая его в конверт, смотрю на плавающих рыбок, а перед глазами мелькает, как в тумане — родной дом, супруга, ребенок. По щекам непроизвольно, скатываются слезы. И так сильно мучает тоска по дому. И думаю, что лучше бы и не получал вовсе этого письма. Так хочется домой. Пусть даже в холодную московскую зиму. Пройтись бы сейчас, по хрупкому, белому снегу, пробежаться босиком. Подышать вольной прохладой русской зимы. Когда же? Скоро ли я буду там, дома?

  Пролетел наш самолет, прямо над моим блоком. Аэрофлотовские Ил-86 часто летали в одно и то же время, примерно в двенадцать часов дня, из аэропорта Дон Мыанг располагающимся недалеко от тюрьмы. Это были прямые рейсы в Москву. И мы когда-то летали этими рейсами. И даже не подозревали, что внизу, под крыльями самолета располагался тайский тюремный лагерь Клонг Прем.
  Наши самолеты были легко узнаваемы по характерному звуку, он сильно отличался от планеров других авиалиний. И этот родной рев турбин, нельзя было перепутать ни с каким другим. И я часто провожал их взглядом. Самолеты, еще не успевшие набрать высоту, пролетали так низко надо мной, что было видно, как на хвосте огромного лайнера красовался российский флаг.
  Тайцы видели, как я смотрю на улетающий вдаль самолет грустными глазами, наполняющимися слезами, и, подходили ко мне, и с сочувствием говорили: «Не расстраивайся Евгений, твой будет следующий». Так и мы с Беловым и Немировым, еще до их пересылки, когда они находились в Бамбате, шутили: «Опять без нас улетел, ну ничего, полетим на следующем». И каждый день эта шутка повторялась, снова и снова. «Вот будем и мы скоро пролетать над нашим дэном, и смотреть в иллюминатор и прощаться, навсегда, с этим гребаным Бамбатом».
  Дни проходили, а самолеты все улетали и улетали…, и все без нас. И лишь оставалось с тоской смотреть им в след, и надеяться. Скоро, скоро…

  Проходят дни, исчезает бесследно, в пустую растраченное время. Мечты о доме все отдаляются, и еще больше становятся только лишь мечтами. Уже не кажется, что родной дом может быть реальностью, а только какой-то несбыточный сон, только лишь мечта. Уже забывается, что такое – свобода, что это значит. Забыл, как выглядит ночное небо — огромное свободное, черное пространство, с мелькающими где-то вдалеке яркими звездами. Из окна камеры закрытого решеткой, видно только высокий бетонный забор с колючей проволокой. Помню, как уже по освобождению из тайской тюрьмы, офицер выводил меня из здания камер. Арестантов, дождавшихся своего звонка, освобождали всегда только ночью. В 12 часов ночи. И когда мы вышли на улицу, он сказал мне: «Смотри – луна, звезды. Давно не видел?».
  Дни проходят, и уже свыкаешься с этой, реальной, настоящей и жестокой тюремной жизнью. И другой, нормальной жизни уже и вовсе не ощущаешь. Вспоминаются слова Высоцкого из известной песни:

      “Мне нельзя на волю, не имею права.
      Можно лишь от двери до стены.
      Мне нельзя налево,
      Мне нельзя направо,
      Можно только неба кусок,
      Можно только сны.”

  Но и сна, на самом деле нет. Выспаться просто не возможно, не удается никак уснуть. Да и неба из камеры практически не видно. Забор с колючкой, да вышки с вертухаями. «Кусочек неба, и на вышке пулемет…»

  Сон – очень важная часть проведения времени для зэка. Если удается хорошо выспаться, то и заключение кажется не таким страшным. И чувствуешь себя не придурком, которому лишь бы найти уголок и прилечь. Да что там прилечь, хотя бы сидя где-нибудь поспать. Все время хочется спать. А когда высыпаешься, чувствуешь себя по-другому, чувствуешь себя нормальным человеком. И, конечно, срок во сне проходит быстрее. И снятся сладкие и счастливые сны о доме, о свободе. И даже просыпаться не хочется. Лишь во сне я могу почувствовать себя по-настоящему свободным человеком.
  Утро…, снова утро, «подъем». На улице еще темно. Как хочется спать. Всю ночь невозможно уснуть, местные орут всю ночь, гремят цепями. Этот звон стоит в ушах, и, кажется, нет такого места, где он не слышен. Никуда не деться от этого звона. Кольца от цепей сдавливают лодыжки, ноги болят от тяжести цепей. И свет…, всю ночь горит яркий свет, давящий на глаза. Здесь нет такого места, где можно было бы побыть хоть какое-то время в темноте, хоть на мгновение отдохнуть от яркого света (разве только, что в карцере).
  Только под утро удалось уснуть, и вот, надо вставать. Уже офицеры тайской тюрьмы идут по коридорам, гремят ключами и отмыкают замки камер. Старшие по отрядам, ответственные за выход из камер, всех выгоняют на улицы. Утреннее построение, перекличка.
  День начался. Такой же день, как и все остальные здесь дни, ничем не отличается от уже многих пройденных, пустых дней, которых не вернуть никогда. Опять надо сидеть на раскаленном бетоне целый день, и шататься по блоку в поисках новых приключений. Только бы дотянуть до вечера, зайти в свою родную камеру девятого отряда, лечь, закрыть глаза, и уснуть, и спать. Спать до конца срока. Но хотя бы узнать какой этот срок, ведь решения суда еще нет. До двадцати лет…??? Успокаивает лишь одно – иностранцы больше десятки здесь не сидят. Экстрадируют в родную Россию, там проще, там освободят, ведь у нас не предусмотрена статья за распространение «биологических добавок». Но, хотя с прошедшими слухами по нашему задержанию здесь, и за наше отсутствие в России, могли уже написать новые законы. Есть прецедент, а законы править не долго. Могут и что-нибудь другое приписать – контрабанда, нелегальный бизнес, неуплата налогов, и т.д., что-нибудь придумают.…
  Нет, отпустят. Должны отпустить. Да и здесь есть шанс, что король помилует, скостит срок на минимальный — пять лет. Уже легче. Надежда – все что есть у заключенных.
  Зэки скоро ждут амнистию — на день рождения короля. В этот день (5 декабря) правительство объявляет амнистию, которая распространяется на арестантов с небольшим сроком и легким преступлением. В день рождения короля Пхумипона, названным — Великим королем, страна празднует День Отца. Так же амнистия может распространяться и на другой праздничный и не менее значимый день в истории Таиланда — 5 мая, День Коронации. Этот праздник здесь является общегосударственным выходным днем.




  Амнистия (от греческого – забвение, прощение) – смягчение наказания или освобождение от наказания лиц, осужденных судом, а также прекращение уголовного преследования, осуществляемое на основании специального акта верховной власти. Амнистия распространяется на категории лиц (общая амнистия) или на отдельных лиц (частная амнистия или помилование).

  Может и нас амнистируют? Или просто депортируют из страны, без отсидки срока. Это было бы отличным вариантом. И катись, к чертям собачьим, все королевство, и все тайцы вместе с ним. Дотянуть бы до суда, не свихнуться здесь, не сойти с ума…

  Так водится, что в тюрьмах всегда находятся те, кто умеет колоть наколки заключенным. На этом в тюрьме построен целый бизнес. Так и в блоках Бамбата были заключенные «кольщики». Уважаемые люди, по местным понятиям. Художники. Наколки естественно стоили денег, или сигарет (местная валюта).
  Зэки кололи цепи, колючую проволоку и разные другие рисунки присущие к местным понятиям о наколках, красными и зелеными красками, на руках, ногах, спине и лице.
  Некоторые не могли останавливаться только на наколках, загоняли под кожу, нижних своих достоинств, пластмассовые шарики, выточенные из зубных щеток. А это уже — операция. Зэки гордятся тем, что они делают, и какие операции проводят на себе. По прошествии какого-то времени они демонстрировали всем результаты своих операций. Так и кореш мой — кореец, проделал с собой тоже. Придурок.
  Я подумывал, о том, чтобы и себе что-то наколоть «на память». Думал, и в большей части сомневался. Нужна ли мне такая память, такие воспоминания на испорченной навсегда коже об испорченной навсегда жизни? Я послушал тогда Белова, он прошел русскую тюрьму, теперь проходит тайскую. И не сделал ни одной наколки, не оставил ни одного следа на себе. И был убежден в своей правоте. По его понятиям: «тюремные наколки никак не облагораживают человека, а только наоборот, это как клеймо».
  Но теперь, я думаю: «правильно ли тогда я поступил? а может быть, надо было что-то оставить, на память, какая никакая, но ведь все равно память, и от этого никуда не деться? или Белов был прав?»

  Этап. Идет этап. Срок подошел для пересылки. Четыре с лишним долгих и мучительных месяца я ждал этого дня. Вызвали по местному радио. Коряво назвали мое имя: «Ивгений» (с ударением на первую букву), приказали срочно подойти к офицерскому домику.
  «Собирайся, завтра утром перевод, этапируют в центральный Клонг Прем, с собой брать только необходимые вещи».
  Только необходимые. А вещей-то раз, два, и нет. Тетрадки с письмами и бритву, матрац и оставшиеся сигареты. Да и все, больше нет ничего. Но мысли сейчас, в такой момент, не о том, что брать или не брать. Скорее бы утро, да в пересылку. И опять же очередное развлечение – целый день в походах. Хоть будет не скучным этот день, да не похожим на прошедшие дни.
  Шмон, опись, взвешивание, отпечатки пальцев – все те же стандартные, привычные процедуры, уже кажутся забавой. Таскают тебя целый день туда-сюда, из одного блока в другой, от одного офицера к другому. Там отпечатки, там взвешивание, а там фото «на память». Да фотографируйте же, не жалко, можете и в фас и боком, да хоть раком. Лишь бы не сидеть без дела. Уже устал от безделья. Дайте походить по коридорам, да по разным дэнам. Народ посмотреть, да себя показать.
  Тайцы и негры всегда смотрели на меня с какой-то завистью и в тоже время с опасением. Это было видно по глазам. Особенно тайцы, мелкие, желтые, да уродливые все какие-то. Странно…, меня всегда удивляло в тюрьме, что при богатстве тайской нации действительно красивыми и приятными на лицо людьми, здесь собралось такое количество уродов. Как будто специально их отлавливали на улице и сажали только за уродливые черты лица, попутно подбрасывая наркотики. Или уродам больше нечем заняться кроме наркотиков? Здесь все как на подбор, видимо по какой-то не понятной причине, здесь собрали самый отстой тайской нации.
  На воле, все по-другому. Идешь по улице и приятно смотреть по сторонам на людей. Все они кажутся милыми и симпатичными. Да только не скоро я попаду на улицу, не скоро мне любоваться прелестями и красотой тайского народа.
  Скорее бы в этап. В той тайской тюрьме, в центральной, много иностранцев, в том числе и белых. Надоело здесь чувствовать себя «гадким утенком». Может быть, и цепи снимут? Должны снять, ведь обещали. Обещали еще три месяца назад, но так и не сняли. Не дают мне спокойно отсиживать свой срок. Обещали… Обещания – это все, на что способны тюремные хозяева. Скорее бы вечер, да в камеры, немного поспать и в пересылку.

  Этап – понятие, имеющее следующие значения: Принудительная транспортировка заключенных или ссыльных; Путь следования заключенных к месту заключения или ссылки; Партия транспортируемых заключенных; Пункт для ночлега и дневок партий арестантов во время передвижений их по грунтовым дорогам.
  Понятие «этап» — русское понятие, образовалось в дореволюционной России. Этапы (места ночлега, остановки для передышки з/к и конвоя) создавались на дорогах, по которым производилась пересылка арестантов пеше-этапным порядком. Расстояние между этапами было от пятнадцати до двадцати пяти верст (т.е. приблизительно от 16 до 26, 27 км.) На каждом этапе устраивалось или нанималось отдельное здание с особыми помещениями для арестантов и для конвоя.
  Этапирование производится по определенному графику и по несколько заключенных.
  В некоторых случаях (срочность, или особая опасность арестанта) заключенные могут транспортироваться по одному, или вне графика, специальным путем. Эта пересылка называется – спецэтап.
  Позже понятие «этап» закрепилось за любыми пересылками, переводами заключенных между местами заключения.

  Был месяц июнь, 2002. 2002 год знаменит несколькими событиями для всего мира: В январе, в Евросоюзе ввели банкноты и монеты «Евро»; В феврале, в Солт-Лейк-Сити проводились XIX Зимние Олимпийские игры; В апреле, в Венесуэле совершена попытка государственного переворота. Свергнули президента Уго Чавеса, и распустили парламент и Верховный суд. На следующий день Чавес восстановился в должности, а временного, несостоявшегося президента арестовали; В мае, во всем мире праздновали открытие Кубка мира по футболу, который проходил, а Азии (в Японии и Южной Корее одновременно); В июне, в Москве начались беспорядки на Манежной площади, учинённые футбольными фанатами из-за проигрыша сборной России.
  Я смотрел в новостях погром на Манежной площади через стекло офицерского домика, уже в блоке Клонг Према.
  В это время, в Бангкоке шла подготовка к открытию «первого чемпионата мира по футболу за решеткой». Или, другое название этого мероприятия – «Тюремный Кубок Мира». В 2002 году Тюремный Кубок Мира стартовал впервые, за всю историю тюрем. Это было значимым событием для зэков Таиланда. Открытие Кубка происходило в центральном Клонг Преме. Участие в играх принимали команды заключенных принадлежащих к странам-участникам «вольного» чемпионата. Недостающих игроков в команде представляющих ту или иную страну, заменяли осужденными тайцами. К игре в тюремный футбол допускались только заключённые примерного поведения.
  В 2002 году, на воле, чемпионом мира по футболу стала команда Бразилии, а в Тюремном Кубке – Нигерия. Нигерия стала первым в истории чемпионом мирового тюремного футбола.
  В 2006, на воле победила Италия, а в Тюремном Кубке – Германия.
  В настоящем, 2010 году, запланирован третий чемпионат мира по тюремному футболу.
  Был июнь 2002 года. В вольном мире кипит жизнь, все идет своим чередом. А в это время, я иду этапом в центральную тайскую тюрьму Клонг Према.




ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>