Всю ночь не сплю, да и все равно не уснуть, жду утра. Вот, под утро послышался топот офицерских сапог. Загремел ключами ключник. Выходим на улицы, перекличка, завтрак. Всё, пора. Этапируемые заключенные строятся, опять перекличка по списку. Шмон, и на выход. Со счастливыми мыслями и с улыбкой на лице я встал в строй и приготовился к перекличке. Вот и все «прощай четвертый дэн, надеюсь, больше не увидимся никогда. Прощай Бамбат!».
  По длинному коридору решетчатых ограждений блоков идем в самый конец тюрьмы. В другую сторону от центральных ворот. Здесь еще один выход. Через этот выход, минуя несколько постов охраны, можно попасть в центральный Клонг Прем.
  Подошли к какому-то небольшому строению, построились в ряд. Офицеры вызывают зэков по одному. Работающий здесь старик заключенный снимает цепи, тем же устройством, что и надевали.
  Через несколько минут подошла моя очередь. Несколькими движениями рук старика и клацаньем зажимной машинки, ржавая цепь с грохотом свалилась с ног, сначала одно кольцо, следом за ним другое. Ноги свободны, никаких колец, ни цепей. Лишь синяки по кругу, да огрубевшая кожа на лодыжках еще надолго оставались напоминанием о железных оковах. Старик спросил меня: «Долго в цепях ходил?». «Да, четыре месяца» — ответил я, и встал на свободные от кандалов ноги. С добрым и уставшим лицом арестанта, старик стал предупреждать меня: «Иди аккуратно, многие привыкают к цепям, и не могут сделать первые шаги, приходится учиться ходить заново». И действительно, настолько я привык к ним, что первые шаги давались с большим трудом. Идти было не тяжело, а наоборот, очень легко. Ноги словно сами передвигались с такой легкостью, что было, как будто не угнаться за ними. Я почувствовал такую легкость, что хотелось оторваться от земли и взлететь. Еще бы, это как резко похудеть на десяток килограмм. С первыми шагами я спотыкался и почти падал на асфальт. Остановился, попытался прийти в себя, сосредоточиться. Зэки стоявшие рядом начали смеяться и тыкать в меня пальцами. Но после нескольких брошенных мной слов матом в их адрес, да по-тайски – с удивлением замолчали. И со словами, уже по-русски «ну, что? замолчали уроды?» я попытался пройти еще раз, уже лучше. Как приятно, хорошо без цепей. Какая легкость ощущается на ногах, да и во всем теле. Если бы кто-то мог представить, какая это благодать — снова, через несколько месяцев, почувствовать свободные от железных колец и цепей собственные ноги. Как будто только что, заново родился. Это чувство просто неописуемо. Не рассказать, не передать его не возможно.
  Еще постояли некоторое время, пока освободили от оков остальных этапируемых зэков. Как обидно было тем, кому цепи не снимали. По сроку не положено.
  Повели через ворота выхода из Бамбата, и тут же через ворота входа в центральный Клонг Прем. Опять же, как водится, шмон перед входом. По прибытию пришлось долго ждать распределения по блокам. Хоть сигареты разрешили с собой брать. Спасибо «Господа офицеры»! Будет чем заняться в ожидании. Ах, жаль, домино нет ни у кого. Закинуть бы партию в пересылке, убить время на часок.
  Через несколько часов появился один из конвойных офицеров, уходивший с документами к начальнику центральной тюрьмы. Нас повели дальше, по блокам. Вот подошли к очередным воротам, и меня толкнули к входу. Здравствуй, мой очередной «дом», мое пристанище на оставшееся время. Я вошел за ворота.
  Здесь, видимо уже знавшие о моем переводе, Белов и Немиров встретили меня с улыбками. Местные офицеры сухо поприветствовали, и сказали идти за ними к начальнику блока. Очередные процедуры приема, переговоры с начальником, расспросы офицеров. Так еще прошел час или полтора.

  Время еще около трех часов дня, заключенные на улице. Много белых иностранцев шатается без дела, среди них выделяются желтые и негры. Наконец-то и я не так выделяюсь из толпы, никто особо не обращает и не заостряет на мне внимания. Видят, конечно, что новый, но здесь много таких как я.
  Территория, по сравнению с блоком Бамбата кажется просто огромной. В раз десять, а может быть и больше отличается от бамбатского четвертого дэна.
  Огромный двухэтажный корпус камер, большое зеленое поле, покрытое низкой выстриженной травкой. Зэки стригут газоны чуть ли не каждый день. По кругу поля асфальтовая дорожка для бега. За газоном хозяйственный блок, большое здание с бетонными стенами, внутри шкафы для вещей заключенных, и всякий хлам. За зданием, корыта с водой для помывки, вода есть целый день, и в любое время можно к ним подходить. Народу не много, толкаться и занимать место поближе к кранам не приходится, как в Бамбате. Рядом, через натянутые бельевые веревки, санузел, такой же, как в четвертом дэне Бамбата, но почему-то на высоком парапете со ступеньками. Поднимаешься, садишься и наблюдаешь за происходящим на улицах (высоко сидишь, далеко глядишь). Практически весь блок как на ладони. И тебя, конечно же, тоже все видят. За забором, на воле, идет стройка. Строят какое-то высокое здание, толи бизнес-центр, толи госпиталь. Говорили даже, что это здание будет тюремным госпиталем. Слухи были разными.
  Вольные строители ходили по крыше здания и наблюдали за происходящим в тюрьме.
  С другой стороны хозяйственного блока располагались парикмахерская и учебные комнаты. Комнаты без стен, открытые, разделенные столбами. Заключенные, по желанию, могли заниматься уроками, например математикой или иностранными языками. Преподавателями работали тоже зэки.
  Марк Биттон, молодой австралиец, учил тайских заключенных английскому языку. По профессии учитель. Работал в Бангкоке в частной школе, и там преподавал английский язык тайским детишкам. Ему было тогда около двадцати трех – двадцати пяти лет. С виду, вполне нормальный человек, много читает, всегда стремится познать новое, чему-то научиться, с ним всегда есть о чем поговорить. В тюрьму попал за убийство своей ученицы, маленькой девочки лет восьми – девяти. О чем-то поспорили, поругались, и Марк выбросил ее из окна многоэтажного дома, где располагался его кабинет. Не помню, какой ему дали срок, примерно лет десять – пятнадцать. Когда я его увидел в первый раз, я сказал Белову: «этот парень явно не нормальный, у него безумные глаза». А позже мы и узнали, за что его посадили. Мои догадки по поводу его психики подтвердились. Но на отношениях, конечно, ничего не отразилось. Мы дружили с ним, часто общались. Позже его перевели в нашу камеру.
  В учебных комнатах мы проводили большую часть времени, завтракали, обедали, просто сидели и общались.
  Со стороны газона, через асфальтную дорожку, выходящую к воротам из блока, располагалась большая полукруглая беседка с крышей, раскрашенной под тайский флаг, окруженная со всех сторон водой. К ней, через ров, вел мостик. Красота. Я любил проводить время в этом райском уголке, отдыхал, читал книги, писал письма.
  По другую сторону зеленого поля располагался тренажерный зал. Здесь уже было больше спортивных снарядов, чем в Бамбате. Несколько лавок, несколько штанг с грифом из металлической трубы и бетонными блинами разного веса, бетонные гантели. Народу на спортплощадке было не много, доступ был постоянным, поэтому и время уже было распределено между занимающимися зэками. Я приходил сюда каждый день в десять часов и уходил в двенадцать.
  На территории был даже местный магазин, ларек, где в любое время, можно было купить сигареты, молоко или воды, что-нибудь поесть. Рядом с магазином стояли столики со стульями. Тюремная тайская кафешка. Приятно было посидеть в кафе попить молока или холодной воды. Здесь, в обороте свободно и вполне легально ходили наличные деньги. Ими можно было расплачиваться в местном магазинчике, покупать сигареты и воду, или поесть в кафе.
  По утрам здесь не заставляли молиться «Великому» королю. Только лишь раз в неделю были общие сборы на поле. Командор блока вещал через микрофон из своей будки, сидя на мягком кожаном диване. Так сказать проводил политинформацию.
  На свидание здесь можно было приходить часто, хоть каждый день. Время выделялось по 10 минут. Просторные сидячие места через решетку от посетителей обдуваются вентиляторами. Народу не так много как в Бамбате. Можно спокойно поговорить, никто не орет на ухо. Красота, да и только.




  Спальный блок располагался по левую сторону от входных ворот. Двухэтажное строение с узкими коридорами и камерами. После перевода из Бамбата, меня поселили на второй этаж. Здесь тоже все лежали на полах, и не было даже высоких парапетов. Заключенных не так много как в Бамбатских камерах. Свободней и уютней. В ней я провел около недели. Общался с местными обывателями.
  Позже, когда освободили Немирова, Белов договорился с офицерами, и меня перевели к нему в камеру, на первый этаж. Вот здесь-то была полная «лафа».
  Камера не очень большая, метров десять в квадратах, но на шестерых или семерых заключенных этого было предостаточно, даже с избытком. Вечером, когда заходили в камеры, мы с Беловым, Марком и еще с двумя китайцами играли в домино. Потом смотрели телевизор. Можно было купить у офицеров на вечер DVD плеер. Не тюрьма — малина. Я часто сравнивал ее с Бамбатом. В сравнении – как Ад и Рай.
  Как-то раз, таец из нашего отряда договорился с офицерами, и ему передали мобильный телефон. За деньги мне удалось позвонить в Москву и поговорить с тещей. Больше некому было звонить. Узнал как Никитка, мой ребенок. К сожалению, в Москве было уже поздно, он спал, и с ним поговорить не получилось. А может и хорошо, что так вышло. Если бы поговорил с ним, услышал родной голос, наверняка бы очень сильно расстроился, что не могу быть рядом с ним. Да и он тоже. Возможно это и к лучшему, не хотелось испытывать еще не сформировавшиеся детские нервы. Ни кто не знает, сколько нам еще тут сидеть, прожигать жизнь за зря, за игрой в домино, раскуриванием сигарет и тупым хождением по территории блока.

  Со следующим этапом, примерно через месяц, в мой блок перевели того самого китайца, моего «условного друга» Тигра. Мы с ним дружили и часто общались.
  Но это же не воля, а тюрьма. Поэтому, я и говорю «условного», потому что в тюрьме нет друзей, да и не может быть. Да и понятия такого не существует среди сидящих зэков. Есть просто — кореша. Значение слова «кореш» близко к слову «друг», но я думаю, что это все-таки разные вещи, это не одно и то же.
  Как говорил Белов: «Друзья все на воле».
  Друг, кореш, корешок.… Можно ли вкладывать в эти понятия одинаковый смысл? Отчасти, да. Но думаю, только отчасти.
  Понятие «дружба» — это бескорыстные личные взаимоотношения между людьми, основанные на доверии, искренности, взаимных симпатиях, общих интересах и увлечениях. Обязательными признаками дружбы являются взаимное уважительное отношение к мнению друга, доверие и терпение.
  Друг это человек проверенный временем, годами, на которого можно положиться, которому можно довериться во всем. А разве можно довериться тюремному корешу? Нет. Даже если ты знаешь его достаточно долгое время? Даже если ты сблизился с ним в каких-то разговорах, поделился какими-то мыслями? Даже если у тебя с ним похожая судьба, одна, на ближайшее время судьба на двоих? Одна пайка на двоих? Разве могут быть бескорыстные и доверительные взаимоотношения в тюрьме? Нет, нет и, еще раз нет.
  В тюрьме нельзя доверять никому. Ведь это и есть основной лагерный закон: «Не верь, Не бойся, Не проси». Никому нельзя верить. Так где же грань между понятиями «друг» и «кореш»? Кореш – это просто некий лагерный приятель, с которым общаешься просто по необходимости. Кореш – друг отчасти. Конечно же, не исключено, что тюремные приятельские отношения могут перерасти в настоящую крепкую дружбу. Но это, только уже на воле. И я пока не встретил такого кореша.
  Сейчас, на воле, я часто слышу от знакомых рассказы, про каких-нибудь друзей, которых при этом называют «корешами», и меня просто коробит и убивает произношение этого слова. И я всегда думаю: «а знаете ли вы Господа, значение этого слова? и что вы вкладываете в него при произношении?». Думаю, и молчу… Да пусть говорят.
  Так и мой новоиспеченный «бамбатский друг» Кей Лав, помогая мне, всегда рассчитывал на получение чего-то от меня взамен. Не просто помощь, а услуга за услугу. Но при этом мы общались с ним как друзья, и так и называли друг друга.
  Так и Лиф помогал мне только лишь из-за моей обратной помощи ему. Я делился с ним едой и сигаретами, а за это, и только за это, он был предан мне.
  Даже с Ромой Коваленко, насколько крепко мы привыкли друг к другу в тайской тюрьме, насколько крепкой казалась та «тюремная» дружба, за решетками, насколько приходилось нам делиться друг с другом баландой и водой, делиться местом на полу в тайских пересыльных камерах, так и не подружились на воле. Наши корешовские отношения, после откидки на волю, закончились лишь одним телефонным разговором. При разговоре с ним на свободе, я вдруг понял, что, в общем-то, нам и не о чем разговаривать, у нас нет общих интересов в жизни кроме тех воспоминаний. Да и не может быть…

      «Кореша вы мои кореша,
      Мы делились куском и судьбою,
      Вы с собою не звали меня,
      И я вас не зову за собою…»

  Мы часто общались с Тигром, разговаривали на ломаном английском, местами даже на жестах. Всё же лучше, чем просто тупо ходить по территории, курить и молчать. На воле у него осталась жена и маленькая дочка, ей было около года. А сидеть ему еще десять с лишним лет.
  Страшная судьба у арестантов, просиживаешь полжизни, а то и всю жизнь в тюрьме, без возможности нормального общения с родными, с детьми. Ребенок растет без тебя, и ты не видишь его первые шаги, не слышишь его первые слова, его звонкий детский смех, его первые радости. Не можешь утешить его, когда ему плохо, пожалеть, приласкать.
  Так и я не видел уже полгода своего ребенка, не видел, как он вырос за это время, не смог вложить в него то, самое необходимое ему в этом возрасте (четыре года) отцовское воспитание, когда ему это было так необходимо, когда он так нуждался в этом на расцвете своего детства. Когда он нуждался в материнской ласке, ведь и мать в тайских лагерях. Все то же упущенное время.
  Так и Олег Стяжков еще долгое время будет растрачивать свою жизнь в красноярских лагерях, и не увидит своего маленького ребенка от тайской красавицы. Разве что, только через решетки. Так и многие, многие другие арестанты лишены радости родительского воспитания своих чад, радости родительских чувств.

  Меня еще несколько раз отправляли в суд. Отсюда сборы в суды намного проще бамбатских. Здесь можно идти в тапках, можно брать с собой сигареты и воду. Сборы не такие долгие и мучительные. Суды проходили так же, как и все остальные. Собирали группу, зачитывали что-то через стекло, просили подписать, и отправляли обратно в тесном и душном автозаке.
  Здесь, после судов, арестанты всегда возвращались в свои отряды. Уже не приходилось ютиться с придурками в пересыльных камерах. Если задерживали в судах допоздна, то можно было не думать, и не переживать о том, где придется ночевать сегодня. В нашей камере, была большая параша, отделенная от общей комнаты высокими (выше метра) стенами, где спокойно можно было помыться после выездов в суды. Всегда приятно понимать, что ты возвращаешься «домой», в свой блок, в свою камеру, на свой матрац.
  Через два месяца после моей пересылки состоялось последнее заседание суда над нашей «преступной» группой, где должна была решиться наша дальнейшая судьба. Прошло более полугода со дня нашего заключения. А кажется, что мы здесь уже намного больше. Что здесь и провели всю свою жизнь, и другой жизни до нее не было, не существовало вовсе. Мы понимали, что это последнее заседание, и шли на него с опасением, надеждой и молитвами. И, либо нас отпустят, либо утвердят срок. Но какой? Меня вызвали из камер суда, надели наручники, и повели под конвоем. ВОХРовцы с автоматами на изготовке окружили меня, и мы пошли по длинному узкому коридору в отдельный кабинет суда, где и должны были зачитать нам окончательное решение, окончательный приговор.
  Как-то раз, опять же по слухам, и рассказам офицеров, заключенный в суде, напал на сопровождающего офицера, и пытался убежать. Попытка побега не удалась, его застрелили из карабина по пути к выходу подоспевшие на помощь охранники. Поэтому и стали принимать такие меры при переправе зэков. Обязательным стала переправа заключенных вооруженным конвоем, и обязательно должно быть несколько сопровождающих.
  По-моему было глупо пытаться убежать из здания суда, даже обезвредив одного конвоира, и надеяться, что по пути не встретишь другого. Все входы и выходы все равно усиленно охраняются вооруженными полицейскими. Это я и сказал сопровождающим меня молодым конвоирам, когда они рассказывали мне байки про побег. Было видно, что после моих слов они стали немного спокойнее, но автоматы из рук не выпускали.




ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ >>>